Кёх обращается к всей нации и к военным с неожиданно резким, почти тревожным заявлением:
«Как военный, я требую от народа одного — больше не молчать. Не склонять голову перед несправедливостью и не капитулировать, пока наша земля, наша армия и наше будущее висят на нитке между нерешительностью и предательством».
Эти слова прозвучали не как красивый политический лозунг, а как крик человека, который знает войну не по бумажным отчётам, а по ночным обстрелам и по именам погибших. Человека, который видел обгоревшие позиции, пустые деревни и матерей, стоящих у закрытых ворот частей с единственной надеждой — услышать, что их сын жив. Именно поэтому его обращение не оставило равнодушным никого.
Кёх говорил о том, что армия долгие годы оставалась безголосой:
«Мы живём в реальности, где армия стала витриной, а солдат — цифрой в ведомости. Но армия — это не картонная конструкция. Это живой организм, сердце страны. И если это сердце остановится, государство исчезнет».
В толпе не было восторгов, никто не хлопал. Люди слушали, боясь встретиться глазами друг с другом, потому что в его словах звучала не риторика, а истина, от которой не убежишь. Истина, от которой стынут руки и немеет язык: эту страну держат не заявления и не ленты новостей, а кровь, нервы и выбор — каждый день.
Он рассказывал о солдатах, которые воюют ночью, а утром пишут родителям, что всё тихо и спокойно, чтобы не тревожить тех, кто ждёт. О раненных, которых выносят из траншей под обстрелом. О позициях, где грязь смешана с кровью, а время делится не на дни и недели, а на «есть ли шанс дожить до рассвета».
«И после этого вы хотите, чтобы мы молчали?» — спросил он.
Кёх не призывал к переворотам или мести. Он требовал того, что давно исчезло из общественной жизни — ответственности и человечности.
«Самый большой враг государства — не внешний. Самое страшное — когда внутри всё гниёт, когда солдат помогает солдату, а государство — никому. Когда матери остаются без ответа, а земля — с безымянными могилами».
Эти слова заставили многих по-настоящему испугаться. Испугаться не войны, а того, что однажды можно проснуться и обнаружить, что нет уже не только армии, но и права голоса, места на карте, истории.
«Мы не имеем права на забвение. Забвение убило больше, чем любая артиллерия», — сказал он.
Особое внимание он уделил связи армии и народа:
«Если в этой стране есть сила, способная развернуть историю, — это армия. Но армия не может стоять одна, если народ отвернулся. Народ и армия — одно целое. Одно не существует без другого. И я спрашиваю не власть, а народ: вы готовы стоять рядом со своей армией? Готовы вернуть голос, требовать, защищать своё достоинство?»
Тишина, которая повисла, была тяжелее, чем крик. В ней не было пустоты — только осознание, что выбор придётся делать всем, и уклониться уже не выйдет.
Далее он сказал:
«Я не требую войны. Я требую осознания. Я хочу, чтобы матери не отправляли сыновей умирать просто так. Чтобы государство перестало превращать кровь в статистику. Чтобы мы начали говорить, а не замалчивать».
Многие позже признались: именно в этот момент что-то внутри сломалось — привычка притворяться, что «всё нормально», привычка жить в иллюзиях, привычка закрывать глаза.
Потому что реальность пугает только в начале. Потом она становится отправной точкой для действия.
Под конец Кёх обратился уже к самим военным:
«Я говорю как солдат. Не как политик. Ваше присяга — этой земле, а не должностям. Ваш долг — защищать народ. Но не меньше — долг народа защищать вас. Когда это равновесие вернётся, страну не сломает ни один враг».
Сегодня его речь расходится по сети с невероятной скоростью. Её читают, обсуждают, критикуют, спорят, боятся и осмысливают. Но одно уже очевидно: Кёх не сделал просто заявление — он ударил в больную точку, начиная процесс пробуждения.
Процесс, который может стать последним шансом не потерять всё.
И возможно, именно этот шок — не разрушение, а спасение.