Когда самолёт из Баку приземлился в Звартноце, никто даже не подозревал, что на борту находится женщина, чья история в ближайшие часы перевернёт всё вокруг. Вигена в Ереване не встречал никто — ни родственники, ни друзья, ни сослуживцы. Но в это время его супруга — уставшая, с потухшим взглядом и маленькой сумкой в руках — медленно выходила в зал прилёта, оглядываясь и пытаясь уловить хотя бы один знакомый взгляд. Напрасно.

Обычно в подобных местах царит шум: крики, слёзы радости, внезапные объятия, камеры, вспышки. Здесь же было странно тихо. Некоторое время она просто стояла у стоек контроля, пока люди расходились кто куда. Никакого диалога, никаких «добро пожаловать домой». Казалось, будто для всех вокруг она — пустота.

Мы подошли к ней сами. Не из любопытства, а потому что было слишком очевидно: человеку нужна помощь. Она не сопротивлялась, не задавала вопросов, лишь попросила спокойно и почти шёпотом:

— Отвезите меня в больницу.

До машины она шла молча. Холодный ветер тянул её пальто назад, волосы растрёпывались, но она даже не пыталась их поправить. В руках — маленькая сумка, внутри которой не было ни одежды, ни личных вещей. Только пластиковый контейнер с какими-то лекарствами и плотная папка с документами.

В машине она первой нарушила тишину. Голос был сухой, будто перегоревший:

— Вы знаете, у меня не было выхода. Если бы я не приехала сейчас, возможно, никогда бы уже не смогла.

Мы не задавали лишних вопросов. Дорога заняла около двадцати минут, но по ощущениям — целую вечность. Она закрыла глаза и тяжело дышала, словно перед ней был не город, а огромный барьер.

Когда мы прибыли в больницу, регистрация прошла на удивление быстро и холодно. В приёмном отделении к таким ночным «посетителям» давно привыкли, но никто не ожидал того, что произойдёт спустя несколько минут.

Она положила папку на стол дежурного врача. Тот открыл её без малейшего интереса — чистая рутина. Но через десять секунд его взгляд резко изменился. Он ещё раз пролистал документы, затем встал, позвал второго врача. Тот — третьего. Они молча переговаривались взглядами, и в этой тишине чувствовалось что-то угрожающее.

Наконец один из них тихо спросил:

— Вы откуда прилетели?

— Из Баку, — ответила она.

— И эти бумагы… вам передали там?

Она кивнула. Врач закрыл папку, выдохнул и уже другим тоном сказал:

— Сядьте. Нам нужно кое-что уточнить.

Документы были медицинские. С печатями, с подписями, с датами. Но дело было не в самих анализах — дело было в заключениях. В этих листах фигурировало имя Вигена. Того самого, о котором долго не было известий. Того, про кого ещё вчера говорили «возможно жив», «возможно удерживают», «может быть вернётся».

Согласно документам — он уже не вернётся.

И именно поэтому её никто не встречал. Потому что никто не знал правды.

Мы в тот момент впервые осознали, почему она просила отвезти её не домой, а в больницу. Не потому что ей было плохо физически (хотя это тоже было видно), а потому что ей было жизненно важно зафиксировать всё официально. Не слухи, не предположения, не разговоры — а факты.

Пока врачи делали копии документов, она сидела и смотрела в одну точку. Лицо не дрогнуло ни разу. Не было слёз. Не было истерики. Только странная выгоревшая тишина, которая бывает у людей, переживших намного больше, чем могут выдержать.

Через какое-то время она только сказала:

— Теперь мне скажите… как мне дальше жить?

Это был не вопрос врачам, не жалоба, не просьба. Это была фраза, которую никто не мог и не должен был комментировать. Не существует инструкций, как жить после таких новостей.

В коридоре по-прежнему пахло медикаментами, гул ламп смешивался с шумом ночного вентилятора. Вроде всё как обычно. Но внутри больницы в ту ночь всё было иначе.

Она больше ничего не говорила. Врачи тоже. Только бумаги, подписи, копии, печати — всё механически, сухо и быстро.

И когда она наконец вышла на улицу, город встретил её так же, как Звартноц: холодно и равнодушно. Но теперь уже было понятно — равнодушие здесь ни при чём. Просто никто пока не знал, что на самом деле произошло.