Когда соседка вышла во двор с корзиной белья, я стояла за занавеской и ждала. Она сделала несколько шагов, подняла голову и остановилась. Потом поставила корзину на землю.

Я готовилась к возмущению. Даже придумала, что скажу, если она потребует всё немедленно убрать. Но соседка долго молчала, а затем спросила:

— Это вы для меня сделали?

И в этот момент моя тщательно подготовленная речь оказалась совершенно ненужной.

Мы переехали в небольшой дом в конце августа. Мне понравились старая яблоня, светлая кухня и отдельная комната для сыновей. После двух лет в тесной квартире казалось, что здесь наконец можно спокойно жить.

Только одна подробность не попала в мои представления об уюте: верёвка для белья, натянутая вдоль соседского забора прямо напротив детского окна.

Сначала я заметила на ней полотенца. Потом простыни. А через несколько дней, открывая утром шторы, обнаружила целый ряд женского нижнего белья.

Я задвинула занавеску обратно.

Не потому, что считала сушку белья чем-то неприличным. Просто мокрые вещи находились так близко, что заслоняли часть двора. Мы ещё не успели обжиться, а я уже чувствовала, что даже открыть окно здесь не получится без чужого присутствия.

Сыновья, конечно, быстро всё заметили. Один принялся считать прищепки, второй придумал верёвке смешное название. Я попросила их не дразнить соседку и постаралась сама относиться к этому спокойно.

Но бельё появлялось почти ежедневно.

Нашу соседку звали Нина Павловна. Она жила одна, носила садовые перчатки даже в прохладную погоду и при встрече всегда кивала, не останавливаясь. Мне казалось, что она держится нарочито сухо.

Первый разговор случился у калитки.

— Нина Павловна, а нельзя перенести верёвку немного дальше? Она прямо перед окном мальчиков.

Она посмотрела на окно, потом на меня.

— Там солнце с утра.

— Да, но в вашем дворе ведь тоже есть место.

— Есть, — ответила она и ушла в дом.

Я решила, что меня просто отшили.

На следующий день всё осталось как прежде. Через неделю я заговорила снова. На этот раз соседка сказала, что верёвка висит здесь много лет.

Эта фраза почему-то задела меня сильнее самого белья. Получалось, мы купили дом, но должны были сразу принять все привычки человека за забором.

Вечером я пожаловалась мужу.

— Она прекрасно понимает, что мешает. Просто не хочет ничего менять.

Он подошёл к окну.

— Может быть. А куда именно ты предлагаешь ей перенести бельё?

— Да хоть к сараю.

— Ты видела, что там?

Я не видела. За сараем соседский участок скрывали кусты смородины.

Наутро, когда Нина Павловна вышла в магазин, я посмотрела через невысокий забор. Под старой яблоней стояла покосившаяся сушилка. Одна ножка была обмотана проволокой. Земля вокруг потемнела после дождя, а ветки почти полностью закрывали небо.

У стены дома нашлось другое место — сухое, открытое, с солнцем. Но добраться до него можно было только по узкой дорожке, заставленной горшками.

Тогда я вспомнила, как соседка переносила корзину: ставила её на скамейку, отдыхала, потом брала снова. Раньше я замечала лишь то, что она развешивает перед нашим окном.

Впрочем, раздражение никуда не исчезло. Я всё ещё хотела утром видеть двор, а не чужую стирку. Только теперь решила попробовать иной способ.

В гараже после переезда остались деревянные рейки. Мы собирались сделать из них опору для вьющихся растений. Я попросила мужа помочь собрать высокий экран с решётчатым верхом. Внизу поставили два тяжёлых ящика, чтобы конструкцию не опрокинул ветер.

— Закроем окно ещё сильнее? — удивился он.

— Поставим сбоку. Оттуда как раз видно верёвку.

Мы примерили экран. Свет проходил свободно, середина двора оставалась открытой, а развешенное бельё больше не бросалось в глаза.

На этом можно было остановиться. Но вечером я съездила в хозяйственный магазин и купила лёгкую складную сушилку. Она была достаточно высокой, чтобы не наклоняться к каждой вещи, и достаточно узкой, чтобы пройти между горшками у соседского дома.

Утром мы установили экран на нашей стороне забора. Рядом, у калитки, я поставила сушилку с запиской: «Если подойдёт, пользуйтесь. Ничего переносить сегодня не нужно».

И стала ждать.

Когда Нина Павловна увидела всё это, я вышла из дома.

— Экран наш, — объяснила я поспешно. — А сушилку можно поставить у вашей стены. Но если неудобно, пусть верёвка пока остаётся.

Она провела ладонью по перекладине.

— У моей старой ножка сломалась. Я её подвязывала, а она всё равно падает.

Соседка говорила тихо, словно оправдывалась. Мне вдруг стало неловко за то, с какой уверенностью я обсуждала с мужем её упрямство.

— Можно попробовать эту, — сказала я.

— Она дорогая?

— Не очень.

Нина Павловна посмотрела на меня внимательнее.

— Я вам деньги отдам.

— Давайте сначала проверим, помещается ли она там.

Мы вместе прошли к стене. Переставили два горшка, разложили сушилку. Соседка повесила полотенце, слегка толкнула конструкцию и удовлетворённо кивнула.

Потом призналась, что решила, будто мне стыдно за её бельё.

— Думаю, купили хороший дом, а тут старуха со своими тряпками.

— Мне мешало, что они прямо перед окном. Но говорить надо было яснее.

Она ничего не ответила, только поправила край полотенца.

Через несколько дней верёвка опустела. Нина Павловна попросила мужа снять её, а сама принесла нам миску слив. Деньги за сушилку она всё-таки отдала — частями, как ей было удобно. Отказаться мне не позволила.

Экран остался. Сыновья посадили возле него душистый горошек, который сначала долго не всходил, а потом неожиданно полез вверх.

Однажды младший спросил:

— Мам, а ты победила соседку?

Я посмотрела через окно. У стены Нина Павловна снимала сухие полотенца и складывала их в корзину, поставленную на старый табурет. Впервые за всё время она никуда не торопилась.

— Мы договорились, — сказала я.

Сын пожал плечами и убежал во двор.

А я открыла окно. Соседка подняла голову и попросила полить её рассаду в субботу: ей нужно было уехать к сестре.

— Конечно, — ответила я.

Ещё неделю назад такая просьба показалась бы мне нахальством. Теперь я просто записала, какие горшки поливать через день, а какие — только когда подсохнет земля.